История римских императоров от Августа до Константина. Том 7. Пролог к кризису III века - Жан-Батист Кревье
Ночью осажденные укрепили ворота новыми сооружениями, и на следующий день, когда Юлиан предпринял второй штурм, они отразили его с удвоенной отвагой, вдохновленные успехом предыдущего дня. В то же время они подняли на стену юного Гелиогабала, которого называли Антонином, и, показывая его своим товарищам, призывали их признать сына и наследника императора, так их любившего. «Что вы делаете? – кричали они. – Зачем обращаете оружие против сына вашего благодетеля?» Они сравнивали лицо нового принца с изображениями Каракаллы в детстве и, видя то, что хотели видеть, находили сходство, которое подсказывало их предвзятое воображение. Окончательно склонив осаждающих на свою сторону, они показали им деньги, полученные от Мезы, и намекнули, что те тоже могут заслужить подобные щедроты. Сам Гелиогабал обратился к ним со стены; он произнес заранее заученные речи и подтвердил обещания, данные от его имени. Солдаты Юлиана, которые (за исключением мавров) мало дорожили делом, за которое сражались, легко поддались этим соблазнам. Напрасно трибуны и центурионы пытались их удержать: разъяренные воины не только не слушали уговоров, но набросились на своих командиров и перебили их, подстрекаемые эмиссаром Евтихиана, который обещал убийцам имущество и звание тех, кого они убьют. Юлиан бегством спасся от их ярости, а мятежники, не встречая больше сопротивления, перешли в лагерь тех, кого должны были осаждать. Число восставших еще увеличилось за счет перебежчиков, стекавшихся со всех сторон, привлеченных жаждой перемен и заманчивыми надеждами.
Отправляя Юлиана против мятежников в Эмесу, Макрин не оставался бездейственным, но занимался спокойными и политическими мерами, более соответствующими его натуре, чем военные операции. Опасность заставила его осознать, как необходимо укрепить свою власть, и, желая сделать новую щедрую раздачу войскам, расположение которых ему так нужно было завоевать, он решил возвести своего сына в ранг Августа. Для этого он отправился в Апамею, где стоял лагерь преторианцев, и с их согласия провозгласил Августом юного Диадумена, которому не было еще и десяти лет. Он пообещал солдатам по двадцать тысяч сестерциев на человека [4] и тут же раздал по четыре тысячи [5], добавив к этому и другие подарки и милости. Он также одарил народ по этому случаю, раздав по шестьсот сестерциев [6] каждому римскому гражданину, как бы в знак всенародного ликования; и, прибегнув к маленькой хитрости, чтобы скрыть истинную причину, которая и так была очевидна, в письме, извещающем об этой щедрости, он не упомянул ни слова о мятеже в Эмесе, представив всё как празднество по случаю возведения сына в сан Августа.
В это самое время он получил известие о неудаче под Эмесой и измене своих войск, перешедших в лагерь противника. Эта новость была доставлена ему в оскорбительной и зловещей форме. Юлиан вскоре был обнаружен в убежище, где скрывался. Его убили, и один из солдат, отрубив ему голову, завернул ее в несколько кусков ткани, крепко перевязал и запечатал печатью самого Юлиана; затем он отправился к Макрину, объявив, что принес голову Гелиогабала. Пока сверток разворачивали, солдат скрылся, и Макрин, узнав голову Юлиана, понял, что потерпел поражение, о подробностях которого вскоре узнал. В ужасе он отступил в Антиохию, а солдаты, только что провозгласившие его сына Августом, тут же отвернулись от него и перешли на сторону Гелиогабала.
Обе стороны оказались тогда в состоянии уравновешивать друг друга. Несмотря на множество дезертирств, у Макрина оставалось еще достаточно войск, чья верность пока не поколебалась; а Гелиогабал, благодаря приобретенным силам, стал достаточно могущественным, чтобы не бояться выйти из лагеря и вести кампанию. В то же время с обеих сторон были отправлены гонцы, письма разосланы во все провинции и ко всем армиям. Противоречивость интересов вызвала там волнения, породила беспорядки, но они не имели серьезных последствий, так как спор вскоре был решен.
Дион сохранил для нас краткое изложение писем, которые Макрин написал в этой ситуации сенату и префекту города Марию Максиму, и надо признать, что они не дают особенно лестного представления ни о мужестве, ни о благоразумии этого императора. В письме, адресованном сенату, Макрин говорил с большим презрением о Гелиогабале, называя его ребенком и легкомысленным юнцом. В этом нет ничего удивительного; но он, как мне кажется, весьма опрометчиво жаловался на солдат, которых у него было столько причин щадить, упрекая их в ненасытной жадности, которой, по его словам, объяснялась их склонность покидать его. Он также выказал малодушие и недоверие, утешая себя в своем несчастье тем, что, как он говорил, испытывал удовлетворение от того, что пережил отцеубийцу-тирана, бывшего бичом вселенной. Наконец, его недостаток рассудительности проявился в том, что он много настаивал на юном возрасте Гелиогабала, тогда как только что провозгласил Августом своего сына, который был на четыре года моложе. Письмо к Марию Максиму содержало исключительно жалобы на солдат. Макрин писал, среди прочего, что невозможно выплатить им то, что они считали причитающимся им, поскольку одни только увеличения жалования, дарованные Каракаллой, составляли двести восемьдесят миллионов сестерциев в год [7]. Это утверждение могло быть правдой, но оно было совершенно неуместно в смутное время, когда судьба писавшего полностью зависела от военных.
Сенат, хотя и не слишком довольный Макрином и не питавший к нему особого уважения, имел еще более плохое мнение о правлении ребенка, руководимого женщинами и двумя министрами – Евтихианом и Ганнисом. Поэтому это собрание осталось верно своим принципам: оно сохранило верность признанному им императору и объявило врагами государства Гелиогабала, его двоюродного брата, их матерей Соэмис и Мамею, а также их бабку Мезу, предложив, вслед за Макрином, амнистию тем, кто примкнул к их партии, если они одумаются. Но подобный спор не мог быть разрешен сенатскими декретами: его должен был решить меч.
Макрин, собрав все свои силы, готовился атаковать Гелиогабала. Тот избавил его от более чем половины пути: выступив в поход, он продвигался так быстро, что Макрин едва успел встретить его возле деревушки, находившейся всего в восемнадцати милях от Антиохии.
Там армии сошлись седьмого июня. Ганнис, командовавший войсками Гелиогабала, хотя и не имел никакого опыта в войне и всегда жил в роскоши, тем не менее обнаружил в своем природном уме достаточно сообразительности, чтобы справляться с обязанностями полководца. Он сумел занять важную позицию, выгодно построил свои войска для битвы и сильно воодушевил их, указав на необходимость победы, если они не хотят испытать месть справедливо разгневанного врага. Однако преторианцы Макрина, все как на подбор отборные воины, ставшие еще проворнее и подвижнее после того, как их избавили от самой тяжелой части доспехов, сражались с такой отвагой, что опрокинули врага и начали сеять в его рядах беспорядок. В этот опасный момент честолюбие и смелость превратили Мезу и Соэмис в героинь: они сошли с колесниц и, бросившись наперерез беглецам, старались удержать их криками и слезами. Юный Гелиогабал тоже, единственный раз в жизни, подал здесь признаки храбрости. Взобравшись на боевого коня, с обнаженным мечом в руке, он собственным примером побуждал своих воинов вернуться в бой. Эти увещевания возымели действие. Стыд пробудил мужество в побежденных. Они остановились, перестроились, устояли и приготовились отвоевать потерянную территорию.
Именно в этот момент, когда дела Гелиогабала поправились, можно поместить рассказ Геродиана о множестве перебежчиков, покинувших Макрина и перешедших на противоположную сторону. Это дезертирство испугало Макрина, и, преждевременно отчаявшись, он малодушно покинул поле битвы, в то время как его преторианцы храбро сражались за его дело. Эти
